Эмиль Талипов: «В театр необходимо ходить, чтобы искать в себе человека»

- Эмиль, поздравляю вас с присуждением главной республиканской награды – премии имени Габдуллы Тукая в год 140-летия со дня рождения поэта! Но кажется, почивать на лаврах – это совсем не про вас?

- Благодарю, эта награда очень сильно окрыляет! И вы правы, сам по себе я человек беспокойный: надо, чтобы меня постоянно что-то будоражило, чтобы я был немножко «на нервах» и шел постоянный мощный внутренний процесс. Просто я очень ответственно отношусь к своей профессии. И так уж устроен, что к каждому спектаклю готовлюсь как к премьере: прежде чем выйти на сцену, много раз все проанализирую, в голове все перед сном ещё раз прогоню, а утром – повторю. Не могу быть спокойным, даже если в роль давно вжился и со стороны все кажется «ровным».

- Как отнеслись к мнению некоторых критиков, что творческая команда спектакля «Возвращение Тукая» изобразила поэта в «неканоническом» образе национального гения? Тут бы поразмышлять, а что такое – канонический образ (хоть поэта, хоть вождя). Не штамп ли это или некий трафарет в представлении олдскульного поколения…

- Кто знает судьбу Тукая и умеет читать между строк, тот, конечно, чувствует величайшую драму его короткой жизни и горячий нерв спектакля. Надо же понимать, что парадная биография поэта преподносилась долгое время в жестких рамках. Возможно, представителям старшего поколения, десятилетиями любившим собираться на поэтические митинги у памятника Тукаю, мешают стереотипы? Например, я помню, что в школе нам довольно казенно преподносили Тукая. Казалось, говорят про недосягаемую личность, от которой нас отделяет ледяная вечность. А мне всегда хотелось узнать о поэте больше именно как о человеке, представить, как все происходило на самом деле. Каким Тукай был в одиночестве, каким – среди своих товарищей. Он ведь был разным – и бирюком, и веселым парнем, и угрюмым, а порой впадал в отчаяние. Он мог целый вечер молчать, а потом – словно взрыв – без устали со всеми общаться, острить, а затем снова резко закрыться.

- Согласитесь, чтобы проникнуться тяжелой судьбой смертельно больного молодого поэта и донести его трагедию до современного зрителя, наверное, нужным образом настроенная обнаженная душа.

- Я уверен, что не трафарет, не ходульная метафора и не парадный образ, а именно реальный человек всегда будет интересен на сцене. А театр – именно то место, где исследуют человеческие души. И зритель сюда приходит именно за этим – за очеловечиванием человека. В спектакле «Возвращение Тукая» мы хотели раскрыть Тукая по рассказам и воспоминаниям его современников и попытались создать свой образ, взяв за основу определенный этап его жизни и самые трогательные моменты. Не думаю, что он не осознавал свою судьбу. Обычно он держался от всех на дистанции, мог ответить колкостью, а потом жалеть, что резко обошелся с человеком. Иногда делился со своим другом Фатихом Амирханом, как тяжко ему бывает. При том что произведения поэта гениальны и очень много значат для татарского народа, я думаю, что сам Тукай не хотел, чтобы его ассоциировали с какими-то памятниками. И сейчас, спустя более века после его смерти, новые поколения просят – дайте нам его очеловечить, дайте пообщаться, приобнять.

- Для молодой аудитории спектакль стал откровением. Да я и про своё поколение скажу – пробил до глубины души.

- Знаете, на этот спектакль к нам в театр приходит много школьников и молодежи, буквально с раскрытыми ртами смотрят, пытаются вникнуть, понять. Думаю, их захватывает именно открытый диалог о судьбе человека. Все имеют право со своим Тукаем пообщаться, приблизиться к нему, ведь он принадлежит всему народу. Ещё в школе мне было интересно, как формировалась личность Тукая, несмотря на потери, испытания, страдания. Тут и ранее сиротство, детство без материнского тепла, скитания по бесконечным приёмным семьям, жизнь впроголодь. Какую цену он заплатил за своё бессмертие…

- Что помогло вам в создании образа поэта? Преобразила вас духовно эта роль?

- Знаете, потом я все анализировал и понял, что Тукай на самом деле всегда был со мной. Мой отец всю жизнь преподавал татарский язык и татарскую литературу, и, конечно, в доме нашем всегда стояли книги Тукая и его фотография. В пять лет я увидел в книжке фотографию посмертной маски Тукая, и с этого момента отец начал много рассказывать о нём. А тут ещё мои старшие сестренки-двойняшки добавили в разговоре – как жалко, и мама рано умерла, и сам он даже досыта не кушал ни разу. Меня тогда просто потрясло!

Затем уже в школьном театре я переиграл почти всех тукаевских сказочных персонажей, кроме Водяной. Позже на юбилее университета (ныне Казанский государственный институт культуры. – «ВК») сыграл самого Тукая. И даже с женой я познакомился у памятника Тукаю в сквере Тукая! А в 2024 году Айдар Заббаров и Резеда Зайниева предложили мне главную роль в будущей постановке. Я – в ступор: какой из меня Тукай? А Айдар говорит: нужна не твоя внешность, а твоя внутренняя суть. И через полгода наработка воплотилась в спектакль.

Но в день премьеры «Возвращения Тукая» я похоронил отца, а вечером – вышел на сцену. И первое исполнении роли Тукая, и горечь личной потери во мне тогда переплелось, и все те эмоции и чувства теперь со мной навсегда. Но я точно не хотел показать поэта «памятником», а пытался передать его тоску. Думаю, он и плакал наедине с собой. Он ведь был настолько тонкой души человек, и все стихи его пришли в мир через страдания…

Благодаря образу Тукая для меня открылся огромный пласт неизученного исторического материала, и сейчас я с наслаждением «утопаю» в том времени, делаю для себя много открытий, читая о татарских меценатах, подвижниках, филантропах, просветителях конца девятнадцатого – начала двадцатого века. И если говорить о том, что я вынес для себя из этой роли, то прежде всего она помогла содрать вот эту «оболочку бронзовую» и укрепить меня в стремлении к искренности. Ведь смысл в том, что всегда надо оставаться человеком. И я уверен, что зритель идёт в театр именно за этим – за состраданием и человечностью. В каком-то смысле он ждёт, что его пожалеют.

- То есть работа над погружением в роль продолжается?

- Да, процесс идёт, он увлекательный и будет долгим. Все, что любил Тукай, стало и моим любимым. Погрузился в творчество Байрона и Пушкина, которых он высоко ценил. Тукай действительно меня обогатил и буквально открыл глаза на многие вещи. Например, на то, что мы сами себе создаем препятствия.

- Незадолго до вручения Тукаевской премии вы сыграли в премьерной постановке «Старик из деревни Альдермеш» Ильгиза Зайниева. Образ посланника Азраила произвел колоссальное впечатление.

- Некоторые написали, что спектакль «вернулся». Но его не вернешь, и мы не занимались его воскрешением! Это пьеса вернулась, и её следует принимать как новое творческое высказывание, а не сравнивать с легендарной постановкой Марселя Хакимовича Салимжанова. Поверьте, я мог с 200-процентной точностью воссоздать образ посланника, который в своё время великолепно играл наш уважаемый мастер Равиль Шарафеев. Но мне хотелось сыграть по-своему.

- Надо сказать, Смерть выглядела харизматично и с хипстерским шиком.

- Не хотелось быть тривиальным «скелетом». Как по мне, образ посланника должен выглядеть словно заурядный смертный. Кое-кто потом упрекнул – у тебя смерть добрая. А кто сказал, что смерть – злая? Её ведь иногда ждут как избавления, между прочим. А есть люди, которые возвращаться не хотят обратно (это я о тех, кто пережил клиническую смерть). В моем понимании, Смерти нужно, чтобы старик добровольно подписал договор, и тогда он сможет его забрать. И чтобы убедить старика дать согласие, посланник должен его к себе расположить. А без подписи его невозможно забрать. Вот Смерть и пускается на разные уловки. А ещё, в принципе, посланник – неудачник и разгильдяй. Он плохой работник: уже трижды Альмандара упустил – сначала на Русско-японской войне, потом во время Первой мировой, когда тот из плена бежит, а затем и в 1930-е, когда Альмандар колхозы строил, а это тоже кровавые времена. Вот почему «повестка» такая грязная и скомканная!

- А на чем основано сходство образа с псом?

- У многих древних народов существует миф о Псе, который провожает душу в царство мертвых. Да тот же Цербер, который стережет врата Аида. То есть собака – это и есть проводник, и он обязан выполнить приказ. Альмандар хитрит, заставляет посланника трудиться. А когда долго находишься среди людей, то Смерть может чему-то у них научиться, возникает даже симпатия к своему «клиенту». И ещё Смерть такой же балагур, как и Альмандар. А Всевышний что говорит? Каков ты, такой будет и твоя жена, каков ты, такой будет и твоя профессия. Бог все распределяет. И потому у Альмандара именно такая Смерть, в чем-то комичная и даже трогательная… И физический уход старика из жизни тоже светлый, потому что – добровольный. Понимаю ностальгические чувства тех, кто видел спектакль, начиная с 1976-го в течении трёх десятков лет, и все же так устроен мир: каждое поколение оглядывается в свою молодость и говорит – как нам было здесь хорошо! Но ведь даже самое прекрасное когда-то становится прошлым. Не нами придумано – надо уступить место новому.

- Мистические страхи из-за роли Смерти испытываете?

- Нет. У меня немало ролей, где приходится «умирать». Однажды показалось, что сглазили – бессонница долго мучила. Но мне почитали, и все нормализовалось. Вообще, я всегда до и после спектакля споласкиваюсь и произношу молитву. Понимая, о чём спрашиваете, скажу так: все зависит от ощущения человеком своей чистоты, духовной в первую очередь. И кроме того, на помощь приходят актёрские техники. И когда работаешь над образом, то чтобы «не съехать с катушек», ты должен держать его отдельно от себя, чтобы им управлять. То есть личина не в тебе, между вами есть воздух. Ты видишь её глаза, мимику, жесты, придумываешь пластику, и вот ты уже – кукольник, то есть управляешь.

- В спектакле «Судьба человека» по Шолохову режиссёра Айдара Заббарова в театральном пространстве «Особняк» минувшей осенью вы блестяще сыграли главную роль. Причём впервые вне родной камаловской сцены. Это выдающаяся актёрская работа! И особо подчеркну ваше просто образцовое владение речью!

- Очень приятно это слышать. Знаете, ведь я специально изучал воронежский говор, готовясь к постановке. И мне, конечно, было интересно, справлюсь ли. Нам вообще легко работалось, интересно, прямо полёт фантазии был.

Сам я люблю людей, владеющих разными языками (у меня супруга такая, сейчас помимо родного татарского, на котором мы дома общаемся, дочку учит английскому и немецкому). Хорошо владеть русским нужно и в национальном театре, ведь мы в России живем. Наши просветители Каюм Насыри, Марджани, Тукай и другие говорили, что нужно, ребята, учить русский. В те времена это давало возможность продвигаться, развиваться, в университет поступить, адаптироваться к эпохе прогресса. А иначе мы бы в изоляции остались.

- В какой пьесе из русской классики хотели бы сыграть?

- У меня таких «заявок» уже нет: хочу Гамлета, хочу Ромео ( улыбается). Артисту важно не останавливаться, а чтобы развиваться, надо классику играть. Естественно, в хорошей режиссуре. Я бы выбрал Островского. Он поразительно современен, театральное дело и законы знает досконально, и каждый персонаж его пьесы просто гениально прописан.

- Эмиль, а в вашем роду есть участники Великой Отечественной?

- По папиной стороне дедушка воевал, по маминой родне дед только последние полгода застал, даже в бой не успел войти, и война закончилась. Оба деда вернулись. А вот у бабушки два брата погибли – один в Польше, другой в Чехословакии, и прабабушка, потеряв сыновей, сразу обезножела от горя, слегла. В шествии «Бессмертного полка» наша семья обязательно участвует.

- Ваши родители принадлежат к поколению, выросшему при воинствующем атеизме… Или у семьи оказался в этом смысле иммунитет?

- Семья была верующая, хотя старались в те годы не афишировать. Другое дело, когда СССР рухнул и нужно было перестроиться. Даже мы, совсем ещё дети, запомнили тот трудный период. Казалось, мы никогда из этих сумерек не выберемся.

- На мой взгляд, вера – сугубо интимная вещь. Как считаете, по-прежнему ли действует ортодоксальная догма о том, что театр – это харам?

- Не согласен. Например, мой путь к Богу лежал через театр. А огульно можно и писателей обвинить, художников, любого творца. Во-первых, дьявол и соблазны везде. Без света – нет тьмы. Тут важно, на какой путь встанешь. Правом выбора надо обязательно воспользоваться, а не плыть по течению. А вообще я не видел ни одного доказательства того, что именно после посещения театра человек становился плохим. Наши шакирды ходили в русский театр, сам Галиасгар Камал ходил. Потом учитель шакирдов, по-моему, Туктаров, сделал перевод пьес Гоголя. И вот они до антракта первую часть прочтут, посмотрят, в перерыве вторую читают. Такая тяга была к театру. Первые спектакли в медресе играли!

Так что шаблон «театр – харам» давно изжил себя. Знаете, страны, где культура не развивается, нет литературы, художников, музыки, они очень отсталые. Все, что дал Всевышний, это все – наше. Вы, конечно, вольны совершить некий поступок, и тогда история вашей судьбы будет шиться по-другому. А талант всегда от Бога. Главное, с каким помыслом живешь, насколько отвечаешь за свои действия. Если они благонамеренные, то это – не харам. Кстати, вот поучительная история: в Тульской области была усадьба знаменитого художника Поленова, в которой он открыл собственный театр и увлек этим делом всех крепостных. И когда во время революционных мятежей крестьяне убивали помещиков, пускали красных петухов, то поленовские продолжали… репетировать! Им даже в голову не пришло напасть на своего хозяина и сжечь усадьбу, до того увлечены были театром! Выходит, именно театр спас души этих людей. Разве не чудо? Во время Второй мировой в Великобритании множество театров открылось, огромный поток людей пошел. В театре они находили утешение, своего рода лекарство для души.

Но если человек с чёрной душой идёт на сцену, это и будет харам. И опять он должен определиться. Например, в татарском театре ты знаешь, что в зале будут сидеть бабушки в белых платках, и понимаешь свою ответственность перед ними, учитывая все нюансы, – не имеешь права оскорбить чьи-то чувства или червоточиной заразить, передав её энергетически. Так что не бывает полной свободы, всегда нужно что-то учитывать. Собственно, в этом и заключается профессионализм. То есть ты можешь работать, но по правилам, а игра в театре и есть правила. Самое сложное – играть по правилам, не кривя душой. А без правил играть очень легко. Это, конечно, всех творческих людей касается.

- Эмиль, вы пришли в театр почти двадцать лет назад, целое поколение зрителей на ваших глазах выросло. Какой он, новый театрал? Более требовательный, развитый или, наоборот, упрощенный?

- Более требовательный, более насмотренный, тем более в эпоху интернета. И в то же время в нём ощущается некая поверхностность, они не хотят погружения, им нужно активное действие, ведь многие воспитаны на голливудских фильмах. Кстати, я заметил, что молодежь не может смотреть советские фильмы: им даже темп не подходит, и психология другая.

- Но они идут в театр! Я вижу в Камаловском много молодых!

- Потому что театр пытается идти в ногу со временем, использует много современных технологий, арт-видео, музыку, свет, стилизацию костюмов. И тем не менее, атмосфера неуловимо изменилась: названия книжек, которыми мы зачитывались и над которыми ухахатывались, молодежи ни о чём не говорят. Какие Ильф и Петров, какой Гашек? На наших глазах меняется цивилизационный уклад. И молодые больше не наивны, не сентиментальны и по пустякам не переживают, а если за что-то заплатили, то возьмут все по полной. И, да, бесплатно работать «за идею» не станут.

- Ну а «химия» во время спектакля возникает ещё между сценой и залом?

- Знаете, а природа берет своё. Молодым нужно общение, вот просто по зову природы. Им нужна эта связь, со стороны посмотреть, поговорить, проанализировать и что-то для себя понять. Да, возможно, выйдут и забудут о спектакле… Но все же, когда в зале гаснет свет, в какой-то единый миг они объединяются, несмотря на свою разность. И я это чувствую, когда в течение пары минут что-то говорю со сцены, а на их лицах проступают слезы. И тогда понимаю, мы все похожи.

Я всегда говорю, если хотите увидеть человека в прекрасном состоянии, посмотрите, как он реагирует на спектакль. Вот два острова – актёры на сцене, зрители – в зале, и вдруг рождается нечто ценное, которое возвышает и соединяет нас, и это все — от Него. И зрители выходят с необыкновенным выражением глаз, улыбаются друг другу!

Значит, и у молодого поколения что-то в душе откликнулось. Это ли не чудо, когда у сотен людей пульс становится синхронным? Поэтому в театр необходимо ходить, чтобы искать в себе человека!

Заслуженный артист РТ, лауреат премий имени Мусы Джалиля (2013), «Тантана» (2021, 2025), Государственной премии РТ им. Габдуллы Тукая (2026) за спектакль «Возвращение Тукая» в составе творческой группы (режиссёр Айдар Заббаров, драматург Резеда Зайниева) Эмиль Мансурович Талипов родился 27 января 1984 года в селе Кадышево Высокогорского района Татарстана, затем семья переехала в Казань. В 2005 году окончил Казанское театральное училище, затем актёрское (2008) и режиссёрское (2010) отделения Казанского государственного университета культуры и искусств. Служит в ТАГТ им. Г. Камала с 2008 года. В репертуаре ведущего актёра труппы национального театра три десятка ярких драматических и характерных ролей. Также Эмиль Талипов проявляет себя в режиссуре, имеет опыт работы в кино, записывает аудиокниги, участвует в просветительских культурных программах республиканского уровня.